Алексей Елагин. МОЯ СТАРАЯ МАМА, Я И ДРУГИЕ

В 1914 году началась война с Германией, начались беды. Не стало керосина, спичек, соли, сахара, многого не стало. Делали свечи, жгли жирник, лучину. Мед раньше ели — кто когда и сколько хотел, теперь по выдаче. Остатки огурцов и капусты относили скоту, соль теперь приберегали, чтоб было чем посолить еду. Бабушка хранила в плите, в печи угольки под золой, чтобы вздуть огонь. Дед отковал кресало, заготовил трут, чтоб было от чего прикуривать. Каждую железку, иголку берегли. Но это еще не главная беда. 

Поочередно призвали в армию — мужа тети Паши, Никифора Ивановича Маслова, потом отца, потом дядю Василия, дядю Павла, под конец войны и Михаила. Не взяли дядю Ивана из-за трахомы в глазах, а жил он отдельно, в городе. В Масловке остались дед, женщины да малые ребята. Как управлялись с хозяйством? Помогли соседи, поденщики, не за спасибо, а за хлеб, его стало не хватать. Поденщики — это не то что свои работящие мужики. А где они? Что с ними? Писем нет, рассказы вернувшихся калек страшили. Фронт приближался. Вечерами бабушка становилась на колени перед иконами, звала невесток: молитесь, чтоб мужики вернулись живыми. И молились когда вместе, когда каждая в своем углу. Не зря молились, все вернулись, тощие, но без увечий. В той же последовательности, как уходили на войну, вернулись наши солдатики. Что пережили, как уцелели они? Российская армия рассыпалась — кто белый, кто красный, кто зеленый. А основная масса солдат — по домам.
Немцы легко докатились до Пскова. Вот и мы оказались под властью немцев. Было страшно, стало еще страшнее, а куда денешься. От города, от дорог далеко. Может, отсидеться на краю болота? Не отсиделись. Ранней весной приехали к нам три пароконные повозки, в них два солдата с винтовками, четыре с кобурами у пояса. Немцы кормились на месте, а это по деревням ездили их заготовители. «Показывай, хозяин, что имеешь!» Вошли в амбар — это вам на прокорм, на семена, а это забираем. Нагрузили повозку мешками с зерном, выпрягли свою тощую, хромавшую лошадь, впрягли нашу, лучшую. Твое берем, свое оставляем. Выдали справку — были, взяли. В середине лета заготовители опять пожаловали. Так ведь уже взяли — вот справка. Знаем, возьмем то, что не брали. Взяли две овцы, заарканили, телку. Бабушка запричитала, мы с братом Валентином заплакали. Немец погладил меня по голове — мы же оставляем тебе молоко — коров, их было тогда четыре — на конфетку. Была еще дома Шура, она знала несколько слов по-немецки, отважно вступила в спор. Это немцев развеселило. Бабушка скоренько принесла горшочек с маслом, лукошко с яичками. О, яйки, начальник любит, а нигде нет, такие плохие хозяйки. Хорошо, берем масло и яйца, а маленькую корову оставляем маленькой фрейлин. Законно Шура гордилась победой. Поздней осенью немцы опять во дворе. Бабушка простудилась, болела. Немцы услышали движение за занавеской, кашель. Кто там! Больная. Чем? Как-то у деда получилось — тиф. О, тифус — вон из избы, в повозку и уехали.
Немцы с нами обошлись терпимо — не кричали, не грозили, деловито делали то, что им приказано. Вполне возможно, что наши соотечественники заглянули бы еще в сундуки, потребовали бы выпивку.
Те, кто готовит войну, повелевает, будто и ни при чем, руки у них чистые. Все беды и ответственность ложатся на народы, а они, по сути, одинаково человечны.
«Нетка», оставленная нам лошадь, отдохнула, подкормилась, начала работать. Лошадь крупная, сильная, а вот плуг тащить отказалась, не обучена, не ее дело. Помучились с ней, продали…
В Германии произошли важные перемены. Немцы попятились домой. За ними продвинулись русские. Брошенного снаряжения, оружия, снарядов, особенно патронов, валялось много. Мальчишки набивали карманы патронами, делились, обменивались. Патроны русские, немецкие, японские. Пули с острым концом, с тупым, с взрывателем. Бросали в костер — пусть бабахнет. Взрослые обрезали стволы и приклады винтовок, оставляли часть с затвором — за пояс заткнуть. Случалось, постреливали друг в друга. Хорошо, что выстрел из обреза не управляем, попасть можно только случайно, с близкого расстояния.
Латыши использовали благоприятную ситуацию, сорганизовались, подобрали оружие, погнали и немцев, и русских, выловили зеленых. Латвию провозгласили суверенной независимой республикой. Установились границы. Мы для России стали иностранцами.
Наконец-то стало возможным не прятаться днем, спокойно спать ночью. Люди занялись полезным трудом, а дел было много. В закромах амбаров прощупывалось дно. В хлевах и хозяйке, и одинокой скотинке было тоскливо. Не радовал и вид полей. Царские генералы не надеялись удержать немцев на Двине (Даугаве), строили укрепления вблизи Масловки. На полях деревень рыли, крепили окопы. На масловских полях, в двух местах, строили по два блиндажа. Блиндаж — это, прежде всего, вырытый в земле котлован глубиной 2—3 метра. В нем сруб из бревен, размером 6х12 м. Поверх сруба накат из бревен, засыпка землей. Строители не стеснялись и выбирали место повыше, посуше, а там и земля получше. Вмяли в землю посевы. Теперь хозяину предстояло ликвидировать эту городьбу. Сколько раз надо кинуть лопатой, чтобы засыпать эти чертовы ямы, не один год на это ушел. Латыши говорят: Miers baro, karš pоsta («Мир кормит, война разоряет»), и это правда. Люди уцелели, впряглись в работу, и жизнь круто пошла в гору.
Масловка расположена посередине между четырьмя деревнями. На востоке — Болбыши, на юге — Мортишки. Это русские, старообрядческие деревни. Старообрядцы строго соблюдали уставы. Старовер староверу свой, все остальные — чужаки. Конечно, не все поголовно соблюдали уставы веры, кто-то больше, кто-то меньше, а иные и совсем безразличны, но общий настрой, душок был. В Болбышах наши всех знали, встречались, а близкой дружбы не было. В Мортишках в трех семьях жили мужики, с которыми отец служил в одном полку. Пережитое их сближало. Дружили старшие, дружили и мы, их ребята. На север от Масловки деревня Яунземе, на запад — Воркали. Это латышские деревни, там все правоверные католики. Наши по-латышски не говорили, зато все латыши знали русский язык. Вера ни для нас, ни для них не ставила преград. Люди из обеих деревень бывали у нас, а наши у них. Имелись у меня и дружки из Яунземе и Воркалей. Говорили мы на русско-латышском языке, ссоры не возникали. Во всех деревнях ребята держались стайками, а я был одиночкой, значит — должен поладить со всеми. Это приучало к миролюбию. 
Год спустя после образования Латвийской Республики в Воркалях открыли двухгодичную школу. Преподавание на латышском языке. Минуло два года. Не преуспел ни в латышском, ни, тем более, в русском. Что дальше? Надо в город. Русской школы в городе еще не было. Определили в частную. Вел занятия эмигрант из России, высокий, седой, внушительный, голос тихий, неспешный, а сказанное как-то прилипало, запоминалось. Комната небольшая, нас с десяток ребят, в основном евреи. Жил учитель с сестрой. У нее были парализованные ноги, безжизненные, как у тряпичной куклы. Передвигалась она на руках, как паучок. Случалось, наш учитель запивал, и тогда его сестра читала нам сказки. Ах, как она читала!
Рано весной наш учитель умер, не дожив до конца занятий. Осенью в городе открыли русскую шестиклассную школу, хорошо оборудованную и укомплектованную. Возьмут меня? Ведь бумажка из воркольской школы свидетельствовала, что я неуч. По возрасту и росту в 
1-м классе буду дядей. Решили — попробуем в 3-й класс, если постарается, позанимается, то потянет.
Городские ребята — бойкий, озорной народец, они у себя дома, все знают, многое знают. Почти все ученики в классе потомки мастеровых, старообрядцы. Мой сосед — сын учителя, православный. К чему это? А имело значение. Вода — жидкость и масло — жидкость, а не смешиваются — разные. По этой причине, да еще и за находчивость, острый язык, успеваемость, неуемную энергию ребята его сторонились. Моего соседа по парте звали Женька, Евгений Михайлович Черненок. Он начал как-то меня опекать, приглашать домой, показывать книги, альбомы, от него я перенял, как надо вести себя в обществе. За одной партой мы просидели до окончания школы и потом долгие годы дружили, пока я не оказался в Сибири, а он в Америке профессором. Я еще копчу небо, а его уже нет в живых. Любая утрата — утрата, а потеря лучшего друга — большая потеря.
Продолжение следует.

31 января 2019
Average: 5 (1 vote)

Добавить комментарий

6 + 0 =
Решите эту простую математическую задачу и введите результат. Например, для 1+3, введите 4.