Аве, Тереза!

Ночью Тереза проснулась от сильной боли в сердце. Оно болело и раньше, но так, как сегодня, ещё никогда. С вечера протопила печь — в доме было тепло и даже душно.
— Может, угорела, — подумала она, встала, подошла к окну и поразилась: на улице шёл снег. Так бывает на еврейскую Пасху, а она — завтра.

Всё перепуталось в этом мире — у евреев Пасха всегда у первых, у католиков — вторых, а у православных — последних. Бог один, а Воскресение по-разному…
Тереза открыла окно — свежий воздух ворвался в комнату, холодком пробежал по её ногам, пробрался под ночную рубашку.
— Нет, — подумала она, — ещё только насморка не хватало, — и закрыла окно. И в самом деле ей стало лучше. Боль отступила. Светало. Часы показывали половину шестого. А снег большими хлопьями падал на куст сирени под окном, куст уже совсем зелёного крыжовника и её гордость — скворечник, который  она сделала сама.
— Апрель. Можно сказать, его конец, а природа всё проверяет человечество на прочность. А что проверять — утром выглянет солнышко, и к обеду всё растает. Я же не вчера родилась… Насмотрелась за восемьдесят четыре года всего.
Она посчитала свои годы и поразилась: неужели ей и в самом деле столько! Кажется, что совсем недавно была молодой. А вот и сердце стало сдавать. Тереза не очень-то и расстроилась: не я первая, не я последняя — все там будем. Вот только… Она задумалась, словно вспоминая что-то очень важное, да так и не вспомнила. Склероз окаянный: другой раз очки на носу, а она их ищет.
— Ну, вспоминай, Тереза, вспоминай, — посылала она команды своему мозгу. Ведь только что помнила, что надо сделать обязательно сегодня. Ах, ты, Господи, совсем голова дырявая стала. Ладно, может, вспомню, буду что-то делать и вспомню.
Пока она себя мучила, уже совсем рассвело. Снег прекратился. После того, как умылась, хотела поставить чайник, но передумала: есть совсем не хотелось. Блуждая глазами по комнате, она заметила свою хозяйственную сумку. Покопалась по многочисленным кармашкам, достала кошелёк и всё вспомнила. Ей же надо сходить на почту, получить пенсию. А потом… У неё же написано на бумажке, что купить. Ведь через неделю её Пасха.
Первым номером в бумажке стояло — купить два десятка белых яичек, кулич и вербочку. Без вербочки и Пасха не Пасха. Она засобиралась так шустро, что, когда уже вышла за калитку, вспомнила, что кошелёк-то не положила. Вернулась, постояла немного в задумчивости и решила, что никуда сегодня не пойдёт: возвращаться — плохая примета. И всё равно какое-то беспокойство её не покидало.
— Что же меня сегодня так волнует, что я никак не могу определиться.
Она снова вышла на крыльцо. Её глаза машинально остановились на скворечнике: 
— Почему нет птиц, что же я не так сделала?
Она посмотрела на соседский дом, где тоже висел скворечник, старый, весь обшарпанный, а вот, поди же, скворцы в нём жили. Посмотрела попристальнее и всё поняла. Её скворечник, сделанный совсем недавно, был покрашен в ярко-зелёный цвет, и краска очень сильно пахла химией. Это-то, видимо, и отпугивало птиц. Терезе даже стало обидно: хотела ведь как лучше, красивее, а птицам не нравится. Постояв ещё немного, она всё-таки увидела, что не пустует её скворечник — в нём поселились воробьи. У неё как камень с души упал. Ладно, согласилась она с собой, пусть хоть эти живут, тоже ведь птицы полезные. Потом Тереза принесла старую пуховую подушку, на которой умирал её муж, и прямо под скворечником высыпала пух и перья.  Первыми маневр поняли соседские скворцы. Они были тут как тут. А её шалопаи даже не посмотрели в сторону перьев.
— Ты смотри, — возмутилась она, — бездельники, ну, точно как сегодняшние молодые — только на готовенькое.
Пока она стояла и любовалась птицами, дунул ветерок, и всё перо разлетелось.
— Явно не мой сегодня день. За что ни возьмусь, всё вопреки моей задумке.
За ворота дома вышла соседка и, увидев старушку, спросила: 
— А что Вы там, пани Тереза, так внимательно рассматриваете, любуетесь своим скворечником? Так я Вам скажу: не надо было красить краской. Птица на дух не переносит масляную краску. Вот за лето дождём всё отмоет, и на следующий год скворцы обязательно займут этот домик. Не печальтесь, пани Тереза, с Вашего крыльца ведь тоже слышно, как мои поют.
Соседка ожидала, что Тереза вступит с ней в разговор, но та посмотрела на неё с укоризной и вернулась в дом. Время подходило к обеду. Половина дня пролетела, а она так ничего и не сделала. 
После смерти супруга одиночество особенно не тяготило, через какое-то время наступило даже успокоение. Муж был хороший, слава Богу,  больше сорока лет прожили вместе, но детей Бог не дал. Чья была вина, она до сих пор не знает. Может, её — ни в какие больницы не ходили. Любила его одного. Даже в войну, когда в их доме квартировал офицер и сизым голубем за ней увивался, полный отказ ему дала. Не побоялась, что гестаповец: целая их рота досматривала за паровозным депо, боялись, чтобы мастера в паровозы какую взрывчатку не подложили.— А она ему: «Нет, герр офицер! Помолвлена. После войны поженимся!»
— Знать, не судьба, — сказал и оставил в покое.

И когда русские пришли, она у них в госпитале нянечкой работала, тоже отставали, когда говорила, что помолвлена.
Вот и дом Витек построил, да сам рано ушёл, вроде и не болел совсем. Тереза сидела и вспоминала: так она и осталась на всю жизнь нянечкой. Учиться ей не хотелось, на всё у неё был один ответ: «Мне хорошо и так!»
Всё развалилось в одночасье. Она уже давно была на пенсии, да и муж тоже. В последние годы работала в онкологическом центре в Даугавпилсе. В красивом месте разместилась эта больница, парк там с вековыми деревьями, а вот птицы почему-то, кроме ворон, не живут.  И что интересно, рядом другая, психиатрическая больница, так на тех деревьях птицы живут. Вот и пойми эту природу: может, деревья около онкологии всю человеческую боль в себя берут. А психиатрическая, она более весёлая, если со стороны посмотреть. Там тоже горе, даже больше родственникам, словно они в том виноваты…
— Эк, куда меня понесло, не дело это, заниматься такими рассуждениями. Каждому своё. Надо доживать свой век достойно. Мне ли плакать — дом большой, свой огород. Да и пенсия, какая-никакая, а сто тридцать шесть латов, это одной-то.
Она вспомнила, как прошлым летом у неё в огороде народилось всего, и соседка присоветовала на базарчик сходить, продать кое-что. Только из неё коммерсант не получился: привезла всего помаленьку на тележке, а что заработала — в горсточке поместилось. Народ живёт трудно, кругом все знакомые, что с них возьмёшь. Да и на базаре своя «мафия», дурят людей, как могут.
Тереза улыбнулась, вспомнилось что-то хорошее в тот день. Местечко ей выделили самое невыгодное, бесприбыльное, на самом солнцепёке, с самого края. Смешно и грешно вспоминать, но Бог есть. С её места были видны три улицы: в своё время большой завод «Электростройинструмент», на другой улице детсад, а напротив — ворота больницы. Стоит Тереза с утра, ничего ещё не продала, и вдруг видит, как из ворот больничного парка выходят трое молодых мужчин. Она по одёжке узнала, что это ребята из психушки. Они немного подурачились около ворот, у кого-то стрельнули покурить, кому-то помахали рукой и решили сходить на базар.
Солнечный день, жара. И один из них, истинный интеллигент, шёл с большим цветастым зонтом. Шли не спеша, одним словом, зрелище незабываемое. Только большой артист смог бы передать их походку, но в этом и заключалась их болезнь, они никому не подражали. Тот, что с зонтом, вообще милашка, весёлый, общительный, сама галантность. Всем встречным он говорил два слова: «Здравствуйте» и «Хорошо». Два других, как свита, с мрачным непроницаемым лицом следовали за своим королём и вели себя очень пристойно, словно получили инструктаж у главного врача.
Тереза знала, раз они выходят за ворота больницы, то маловероятно, что опасны. И всё же одно дело, когда такие гуляют по территории больницы, и другое дело — в миру. И когда король со свитой подошёл к Терезе и сказал: «Здравствуйте! Хорошо!», она опешила и ответила: «Хорошо! Здравствуйте!».
Теперь опешил король и посмотрел на свою свиту: «Спасибо! Здравствуйте! Хорошо!» — их словарный запас пополнился еще одним словом.
Тереза обратила внимание на глаза короля — васильковые с зелёным отливом. Голова, руки, ноги в этом человеке жили своей жизнью, а глаза говорили: мы знаем такое, мы такое видели, вам туда никогда не заглянуть…
Король посмотрел на Терезин товар, показал пальцем на огурцы и сказал: «Здравствуйте! Хорошо! Спасибо!» Тереза наложила целый пакет огурцов, яблок и протянула ему. Он посмотрел на небо, оценил щедрый дар и протянул ей  свой зонт. Король смотрел на старушку, пытаясь ещё что-то выудить из своей памяти хорошего, нежного, и сказал: «Мама!»
Терезу как кипятком ошпарило: за всю её долгую жизнь никто её  не назвал так, как этот парень. Она была благодарна ему за эти слова. Нутром, умом, сердцем, всей женской сутью она была мамой всем — мужу, больным. Но после его слов она по-другому посмотрела на него и сказала: «Иди с Богом, сынок! Храни тебя Господь, и поправляйся!»
Они уходили и махали ей рукой. Может, как раз сегодня они получили своё настоящее лекарство. На базарчик она больше не ходила, но того паренька вспоминала часто. Она и сегодня утром не могла вспомнить, что же её так беспокоит. Конечно, не скворечник…
Да, как же это я за весь год не удосужилась сходить к нему в больницу! Какая я всё же неблагодарная мама. Завтра, завтра же схожу к нему. Сегодня покрашу яички — какая разница, что завтра еврейская Пасха. В конце концов Иисус Христос сам из тех краёв, думаю, не обидится на старуху, которая хочет время опередить. Бог есть Любовь! Любовь есть Бог!
А назавтра она умерла… Отпевали её в костёле, в дар которому она составила своё завещание. Умирала она мамой Терезой, так до конца и не разгадав тайны тех глаз, что увидели в ней мать.
Аве! Тереза!
Конец

 

04 февраля 2016
Голосов еще нет

Добавить комментарий

6 + 1 =
Решите эту простую математическую задачу и введите результат. Например, для 1+3, введите 4.