Забытые

Начиная этот рассказ, вспомнил «Мертвые души» Н. В. Гоголя. Помните, Чичиков, одурачив одну губернию, едет со своим кучером Селифаном и слугой Петрушкой? Удирая из города Н, говорит Селифану, чтоб ехал побыстрее. А Гоголь продолжает монолог: «И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «черт побери все!» — его ли душе не любить ее?» А заканчивает Николай Васильевич свое повествование более удивительными строками: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».

Шел 1989 год. Космос бороздили космические корабли. Военные склады ломились от избытка ядерного оружия, а в магазинах России было пусто, как в том холодильнике, где мышь повесилась от голода. Постепенно один за другим перемерли все мастодонты Генсеки. А с приходом Горбачева Русь-тройка не летела, а плелась в хвосте всей мировой экономики. И никто уже не сторонился, чтоб дать ей дорогу, — ни народы, ни государства. Все мертвело на глазах. Да и тройку-птицу доедали в городах и весях. Конина стала стратегическим продуктом питания. Страшно вспоминать. Я ехал в Брянск, вез оцинкованные ведра и ванны со Стружанского торфозавода. Уже за Новополоцком и вплоть до Смоленска вдоль дороги попадались монументы погибшим воинам. Иногда встречались довольно сносно обустроенные кладбища немецких солдат. ФРГ не жалела на это денег. Проезжая, вернее, въезжая в Смоленск, снова огромное кладбище «Катынь», где похоронены расстрелянные Сталиным польские офицеры. И так до самого Брянска. Конечно, можно ехать, просто не замечая этих кладбищ, но это был бы не я. Меня и сейчас волнует вопрос: почему в России так запущены захоронения своих защитников? Вот едешь и видишь: стоит в чистом поле обелиск со звездочкой, весь уже оброс лишайником и зарос осокой, и никому дела нет. Вот такая наша неблагодарность. Помните, как говорили Генсеки: народ и партия — едины! Никто не забыт, ничто не забыто! Слова, слова. Что же должно случиться, чтоб всколыхнулось сознание? Я ехал и думал, почему так все происходит. Есть сейчас очень модное слово «менталитет» — очень глубинного значения, применимо к любой ситуации в государстве. Еще одно понятие — «толерантность». Столько слов напридумали, порой тошнит от этой высокопарности. Правители приходят и уходят, народ остается с тем, что посеяно правителями. Вот и стоят вдоль дорог обшарпанные монументы и обелиски. 
Как бы сейчас ни ругали Прибалтику, у нас совершенно иная картина. Российские туристы всегда удивляются ухоженности захоронений и воинских кладбищ. Все сделано с любовью и постоянно обновляется. Вот это менталитет, потому как это прививается с молоком матери. В мире нет слов важнее материнских. Мне в жизни сначала очень не повезло, с самого рождения. Меня моя мать, по национальности казашка, в двухлетнем возрасте бросила, оставив на вокзале. Да так и исчезла из моей памяти, словно ее и не было. Бог ей судья. Думаю, свой грех она не отмолила до самой смерти.
Уважение к родным погостам во мне воспитала моя приемная мать. Никогда не станешь полноценным человеком, патриотом своей Родины, если к этому не приложит свою душу мать.
Я ехал и думал, как красивы слова «мать», «отец», «бабушка», «дедушка», «Родина-мать». Как же мы, люди, должны быть благодарны своим родителям. Даже слово «мачеха» у меня не вызывает никакого отчуждения. Знаете, шофер-дальнобойщик — это всегда человек с крепкой психикой, человек, как правило, с высоким интеллектом, в какой-то степени даже психолог. Годами ты и дорога. Есть время для осмысления всей жизни. А если шофер еще и начитанный, знающий историю, то всегда можно вспомнить что-то из прошлого.
Я вспомнил роман «Мать» Максима Горького, героиню Ниловну, ее сына-революционера Павла, а также, конечно, и мать Ленина. Какие две противоположности, а суть одна. Одна из рабочей среды, другая дворянка. И обе принимают сторону своих сыновей, борьбу с самодержавием. Обе приблизительно одного возраста, и обе проходят примерно один и тот же путь. Это через какие сыновние доводы и убеждения можно принять смуту как метод борьбы с государством и монархом.
Из рассказов моей новой бабушки по матери, а она была 1865 года рождения, такой хорошей жизни, как при царе, ей больше не пришлось увидеть. Вот представьте себе картину: ее муж Григорий работал на ткацкой фабрике мастером. Месячный оклад семьдесят рублей. Свой домик с огородиком. Бабушка не работала, хватало тех денег на все. И еще. В кассе ты мог взять любыми деньгами. Хочешь, бери золотом, хочешь серебром, хочешь ассигнациями. Плюс бесплатное медобслуживание и школа при комбинате.Горький в романе сгущает краски бытия рабочего человека до скотских условий. Кому верить больше: ему или бабушке? Конечно, ей! А ведь могло быть все по-другому. Скажи тогда мать Ленина своему сыну Александру, что террор это совсем не метод борьбы, что это скорее уничтожение самого себя, с последствиями для семьи. Да и Ниловна могла бы найти правильные слова для Павла. Миллионы российских матерей не подумали тогда, чем эта борьба обернется. 

Может, я не прав, что так думал тогда. Но на обратной дороге домой, уже где-то под Смоленском, понял, что прав. То, что я увидел в одной деревне, меня потрясло до ненависти к этому государству, которое словно бездушная железяка перемалывает наши людские души и плоть в кровавое месиво и не может насытиться. Революция. Гражданская война. Война с финнами. Отечественная война. Кровь, голод, смерть. А машина все работает, все исправляет, и конца не видно. Когда же жить-то будем нормально? Чтоб не хоронить сотнями тысяч своих людей. Когда же закончится эта смута, посеянная большевиками? Когда же из сознания человека уйдет идея наживать себе врагов во всем мире? Почему страна ищет себе друзей, себе подобных, таких же нищих, как она сама? Куба, Вьетнам, вся нищая южная Америка. Плодим себе нахлебников и радуемся дружбе. 
Моя обратная загрузка была в Москве. Я ехал по минскому шоссе, к Олимпиаде-80 его более-менее привели в порядок. Были стоянки с туалетами, даже с электричеством и водой. Прошло девять лет. Но в России всегда есть и будут вандалы. Все уже поломано, изуродовано, украдено. Подъезжая к одной деревне, я увидел стоянку с указателем. До К...естовки пятьсот метров. Кто-то вырвал одну букву и радуется, что не прочесть, что это за название деревни: Крестовка или Клестовка?
Стоянка большая, асфальтированная, потому как рядом немецкое кладбище, ухоженное, с ровными рядами крестов. Кое-где даже лежат цветы. Колонка с водой не работает. И я решил, что пятьсот метров до деревни доеду. Уж лучше бы я туда и не ехал. В деревне осталось всего шесть домов. Четыре из них заколочены. В двух кто-то живет, есть даже колодец. Я взял новое ведро и алюминиевую канистру, чтоб набрать воды с собой. В колодце на вороте не было тросика. Я снова сходил к машине и принес кусок цепи, которая зимой для нас, шоферов, очень нужная вещь. Пока я все это пристроил, на крыльцо дома вышел старик. Он долго стоял и смотрел на меня, потом ушел и вернулся со старухой. Уже вдвоем они решились подойти ко мне. Я уже к этому времени набрал воды.
— Сынок, — обратилась ко мне старуха, — не принес бы ты и нам пару ведер воды домой, а то совсем силы нет? А у тебя и ведро большое, поди двенадцать литров будет. Ты прости, что не поздоровались. Видим, чужой шумит воротом во дворе, может, лихой человек. Видим, и машина у него большая, значит, шофер, а шофера люди хорошие, бояться не стоит.
— Хорошо, — ответил я, — мне торопиться некуда, все равно загрузка только завтра, так что воды я вам наношу, сколько хотите.
Я еще раз пошел к машине и взял второе ведро. Оно было, как и первое, блестящее, оцинкованное, что очень поразило старика. Он из любопытства сходил вместе со мной к машине. А увидев у меня целую стопку ведер, попросил хоть одно ведро. 
— Я вам оставлю два, — сказал я, ну а вы поставьте хоть чайник на плиту, заодно попьем чайку с моими латвийскими конфетами «Коровка». При слове «латвийские» старик насторожился, словно его ударили.
— Так ты что, латыш? Ну, знаешь, мил человек, тогда нам не только конфеты, но и ведра не надо.
Я не понимал, к чему он клонит, и сказал: 
— Отец, ты посмотри на мой нос картошкой да уши-лопухи, и ты видишь во мне латыша? И чем же это вам латыши насолили? — спросил я его.
— Хорошо, пойдем домой, расскажу, чем насолили. 
Проходя уже по двору, запущенному донельзя, я обратил внимание на два холмика с самодельными крестами, воткнутыми в землю. Кресты были сделаны из веток яблони, и на одном из них были даже листья, совсем зеленые, словно проклюнулись сегодня. У меня даже мурашки побежали по спине. Неужели этого никто не видит? С каких пор стали людей хоронить прямо во дворах? Я посмотрел на старика, как бы ища подтверждение своим догадкам.
Дома было неуютно, все словно умирало, даже самотканые деревенские половички были блеклые, как и вся обстановка в доме. Здесь уже не надеялись ни на что, лишь бы день прожить. Первый раз в жизни я видел что-то подобное. Совершенно заброшенная деревня, совершенно покинутые люди. Мне стало страшно от одной только мысли, что такое происходит почти в Подмосковье. А в такой огромной стране — повсеместно.
Ну и где это государство, что кричит на весь мир: человек — это звучит гордо, тем более советский человек? Вот живешь, работаешь, отдаешь все этому государству, а финал — полная нищета, болезни и забвение. Но то, что я услышал в доме, меня повергло в шок. Я слушал этого старика со старухой и чувствовал, как будто ко всему услышанному лично причастен.Из скудных запасов на стол к чаю старуха поставила банку варенья, несколько кусочков рафинада да еще с царских времен щипчики для колки сахара. Я снова сходил к машине и принес растворимый кофе, брянский сыр и белорусский батон хлеба. Я все ждал, когда старик начнет свой рассказ, но он упорно молчал, вприхлебку из блюдца запивая съеденное. 
— Может, он забыл, — подумал я, — о чем хотел говорить со мной.

Старик склерозом не страдал, он помнил всю свою жизнь и начал свое повествование:
— Ты, сынок, хотел услышать, чем мне латыши насолили? Всех латышей очернять не буду, а вот ваших красных латышских стрелков до сих пор помню. Если ты знаешь историю, то, наверное, помнишь, кто был брошен на усмирение Антоновского мятежа. Ага! Вот эти твои латышские стрелки. Я был подростком, когда Антонов поднял восстание. А это Тамбовщина. Хлебушек у нас хороший тогда был. Так мы его и не видели почти. Весной посеем, летом уберем, покосим, а осенью новая продразверстка, и так шесть лет, считай, с 1917 по 1923 год. Кто это выдюжит? Сеем и с голоду пухнем, и мрем, вот и взбунтовались мужики. А усмирять ваши стрелки приехали. Они уже к тому времени руку набили на усмирении после Кронштадта. Ох, и зверствовали они здесь на Тамбовщине. Ты думаешь, как я со старухой оказался здесь на этой Смоленщине? Да очень просто. После того, что мы видели там во время усмирения, нас разбросали по всей стране, мы же еще детьми были. Этого никогда не забудешь, когда твоего отца за ноги привязывают к двум лошадям и рвут в разные стороны. Я седой с тех пор, как только рассудком не тронулся. У них все в секрете. Но, парень, если когда-нибудь откроют архивы того восстания, твоя Латвия покраснеет от стыда за своих псов революции. 
Я сидел, как оплеванный, как последняя гнида, и сказать в свое оправдание было нечего. Про них и сейчас забыли, но они все помнят, надо помнить и нам, и делать свои выводы. 
— Ты видел во дворе две могилки? Так это мой сосед и друг по Тамбовщине с женой похоронены. Мы со старухой и хоронили, деревня-то опустела, все в Москве. После Брежнева, как Мамай по стране прошел. Молодежь уехала, школы закрыли. Почты не стало. Электричество отключили, даже радио нет. Вот на батарейках радио куплено, слушаем со старухой. Только однажды слышим, что Андропов встретился с красными латышскими стрелками. Просил посоветовать, как сделать жизнь лучше. Потом этот меченый, в смысле Горбачев, и тоже у стрелков совета ищет. Ну, вот и приехали. Выходит, с чего начинали, тем и кончать будут. Сосед-то мой, Царство ему Небесное, говорил: не за тех мы с тобой, дружок, воевали. Выходит, прав он был. Автолавка, бывает, приезжает раз в месяц. Пойду на стоянку, что у немецкого кладбища, за табаком да хлебом, вижу, немцы к своим мертвым приезжают, холеные, одетые, обутые, раскормленные. В нашу сторону и не смотрят. Видят, как при Сталине ходили в ватниках, так и сейчас. Срамота. Уж как колхозы здесь становились, и говорить не буду. Ты, сынок, в Москву эту едешь, так окажи услугу, у нас письмо сыну написано давно. На конверте его номер телефона есть, позвони ему. Скажи, что живем хорошо, пусть не беспокоится.
В Москву я ехал другим человеком. У меня не было розовых очков. Я давно понял, что газету надо читать между строк. Диссиденты, люди, смотрящие вперед на несколько лет. Но пока об этом говорить рано, могут посадить за хулу на советский строй. Какое же мы были стадо, что пастухи делали с нами, что хотели.
Подъезжая к Москве на следующий день, при въезде на кольцевую есть гостиница «Можайская». Вот оттуда я и позвонил. Ответила женщина. Рассказал ей, что волей случая был у их родителей, и попросил к телефону сына. Повисла пауза, а потом женщина сказала, что он четыре года, как умер, а она его жена, вдова.
Врать ей, что старики живут хорошо, я не стал. Они же москвичи. Они пуп земли. От них все и идет, и этот пофигизм, и все по барабану, как страна живет, это их не заботит, лишь бы колбаса была в магазине. Был 1989 год, два года до развала. И кто был прав? Ниловна из романа «Мать»? Мать Ленина? Или сын растерзанного отца, на то время старик? Или его сосед, сказавший, не за то воевали? Плохо, что история ничему не учит. Ломать — не строить.
В первые осенние заморозки я опять проездом в Москву заехал в ту деревню. Во дворе было три холмика. Кто остался живой, не знаю. Деревня называлась Крестовка. Она оправдывала свое название. По слухам, сейчас там элитный дачный поселок, и живущие в нем помнят только себя, и их помнит государство (ворон ворону глаз не клюет).
Забытые старики когда-нибудь еще напомнят о себе. 
Конец

 

05 мая 2016
Голосов еще нет

Добавить комментарий

4 + 7 =
Решите эту простую математическую задачу и введите результат. Например, для 1+3, введите 4.